Чудак

Небольшая деревушка на берегу канала каждое лето густо набита дачниками. Из года в год приезжают сюда на отдых почти одни и те же люди. Среди дачников много страстных рыболовов. Все они давно перезнакомились друг с другом.

ЧудакКаждая рыбацкая сенсация становится известной не только им, но и всему населению деревни в тот же день, а по категорическому утверждению местного перевозчика Анатолия — даже за полчаса до своего фактического появления.

В этом году, задолго до общего съезда дачников, в воскресный майский день пятитонный грузовик остановился за избой Матрены Перепелкиной почти у самой кромки канала. Из кабины выскочил плотный румяный здоровяк лет тридцати пяти, среднего роста в потертом военном френче. С помощью шофера он открыл кузов машины, и ее содержимое предстало перед любопытными глазами собравшихся колхозниц и ребятишек.

Любопытство было обоснованным. Все избы в деревне были арендованы еще с зимы, а то и с прошлогодней осени. Дом Матрены — старая развалюха —единственный, остававшийся свободным каждое лето. И колхозницам не терпелось поглазеть на имущество нового дачника, с которым тот решился поселиться в этой лачуге.

Но ничего, кроме большой, деревянной и довольно старой колоды утлой формы, только при богатом воображении отдаленно напоминавшей лодку-плоскодонку, в машине не было, да и быть не могло: колода занимала весь кузов. Разочарованные женщины вопросительно взглянули на приезжего.

— Федор... как тебя... Лександрыч, помнится... Чего же ты приволок-то? — недоуменно протянула Матрена.
— Самое ценное приволок,— весело отозвался здоровяк.
— Семью я перевезу потом, когда потеплеет. Была бы на месте моя красавица — вот что важно... И он кивнул в сторону колоды. В толпе любопытных хихикнули.
— Ну-ка, бабоньки,— повернулся к ним приезжий,— чем смеяться, помогите-ка лучше стащить Катюшу на землю.

Соединенными усилиями чуть ли не двух десятков человек и с помощью деревянных катков колода была снята с машины, подтащена к самой воде и перевернута кверху дном. Весь день приезжий дымил на берегу костром, смолил днище своей «красавицы», красил борта голубой краской, а на самом носу под конец вывел крупными печатными буквами: Катюша.

Старый Тимофей, колхозный табунщик, по причине постоянного пьянства носивший кличку — Лимон, молча наблюдал за его работой. Когда все было кончено, Лимон поднялся с пенька, на котором сидел, подошел к колоде и, ткнув сапогом в толстый железный брус, набитый на ее дно, спросил:

— И чего на этой гробине делать сибираесси?
— Рыбу ловить,— отозвался здоровяк.

Лимон усмехнулся, подошел вплотную к приезжему и дохнул ему в лицо сивушным перегаром:

— И-их! Чудак, прости господи... Ты, слышь-ка, как потопнешь, поклон моей старухе — покойнице передавай... Она-те там блинов испечет, заправисси на своих похоронках.
— Это можно,— добродушно согласился приезжий.— Только всухомятку-то блины в горло не полезут. Ты бы уж мне на дорогу, а? — И он выразительно щелкнул пальцем по своей полной, короткой шее.
— Заходи,— совсем развеселился Лимон.— Каждое воскресенье по четыре литра выгоняю! Чиста, что твой хрусталь!
— Вот, спасибо, дорогой, так же весело подхватил приезжий. Вечерком — жди. Вдвоем зайду — с милиционером.

Лимон оторопело выпучил глаза, громко сплюнул в мутную воду канала и, ничего не сказав, зашагал прочь от приезжего вверх по улице.

Вскоре нового дачника знала уже вся деревня. Живость характера, веселая общительность и постоянное вмешательство в жизнь окружавших его людей привели к тому, что все в деревне как-то очень скоро забыли его отчество и Федора Александровича стали называть просто по имени. Был он преподавателем, о своей профессии говорил редко, но на рыболовные темы мог беседовать и спорить часами.

Все, что касалось рыбы, Федор Александрович знал идеально. Целыми страницами цитировал наизусть Аксакова и Сабанеева, знал все старые и современные труды по ихтиологии и руководства по рыболовному спорту. Все свободное время он проводил на воде. Рыбная ловля была его страстью и даже своим внешним видом он старался быть похожим на этакого заправского рыболова.

Старая соломенная шляпа с обгрызанными полями и продавленным дном или такая же старая выцветшая фуражка с оборванным козырьком, обтрепанная шинель фронтовых лет или залоснившееся от времени, коротенькое, дырявое пальто, резиновые сапоги и фанерный чемоданчик, вмещавший одновременно запас лесок, крючков и грузил, банки с червями и пойманную рыбу — все эти атрибуты были неотделимы от его круглой, подвижной фигурки, от его всегда добродушного, румяного и почти красивого лица.

Но на рыбалке Федору Александровичу удивительно не везло. Опоздаешь на утреннюю зорю, придешь на дамбу, когда там уже ни души, спросишь перевозчика —кто был?

— Федя с ночи сидел. Четырех ершей унес. Или:
— Чудак на своей колоде все утро проторчал у бакена. Окунька поймал — вот, такусенького....

С легкой руки Лимона кличка «чудак» накрепко приросла к Федору Александровичу. Основания для этого были. Но...

Я оглянулся. Сзади меня со связкой удочек в одной руке и стареньким чемоданчиком в другой, с каким-то подобием соломенной шляпы на голове стоял широко улыбавшийся человек. Я тотчас узнал в нем приезжего и в двух словах объяснил свою неудачу.

— Дайте-ка взглянуть... Ну, голубчик мой, конечно, на такие крючки только сомов ловить.

Даже не спросив моего согласия, он оторвал крючок, порылся в своем чемоданчике и, найдя крючок поменьше, привязал его на место первого.

— Попробуйте-ка....

Поплавок нырнул, и я выбросил на берег полосатого окунька.

— Вот это дело! Продолжайте в том же духе... Да будет вам! За что благодарить? Не пропадать же зорьке.
Не слушая моих возражений, он переоснастил своими крючками остальные удочки.
— Так-то лучше. А ваши крючочки — вот, они: в бумажке на траве — не забудьте, когда соберетесь домой.

Да, кстати, не желаете ли со мной послезавтра посидеть на фарватере? У меня — лодка. Подъем ровно в четыре. На слободке живете? Не беспокойтесь, найду... У вас клюет! Я повернулся к удочкам, Федор Александрович пошел к деревне.

— Вы собираетесь с этим чудаком на рыбалку? — удивленно поднял брови мой сосед по даче, когда я рассказал ему о своем новом знакомстве.
— Во-первых, на его «Катюше» вы будете делать по десяти метров в час, а, во-вторых, ловить рыбу вам вообще не придется.

Я имел несчастье согласиться на поездку с ним неделю тому назад. Вы думаете, мы что-нибудь поймали? Мы даже не приступали к ловле! На половине дороги к условленному месту он заметил, что у входа в канал кто-то роет торф и заставил меня грести к берегу. Ладно, подъезжаем... Выясняется, что какие-то колхозники запасаются удобрением для своих приусадебных участков.

ЧудакНу, и на здоровье! Так, нет — он потратил битых два часа на разговоры с ними, доказывая, что рыть ямы в непосредственной близости от русла канала нельзя, что это, видите ли, разрушает берег, что торф можно добыть, отойдя подальше, на болоте, что канал строили для их же пользы, что это народное достояние и его надо беречь и прочее ит. п.

Словом, прочел этим колхозникам целую лекцию, а затем сам отправился с ними на болото рыть торф, утверждая, что там он даже лучше и полезнее для огорода, чем тот, который они выкапывали у самой воды. Ну, конечно, вся рыбалка насмарку... Чудак! Форменный чудак! Канал имеет охрану, это ее дело наблюдать за порядком...

Катюша действительно оказалась тяжелой на ходу. Двумя парами весел ее было так же трудно разогнать, как и остановить потом, когда, набрав силу инерции, эта колода проявила неукротимую волю к движению. И только после того, как мы стали на якорь на самом краю фарватера, обнаружились ее положительные качества.

По ней можно было ходить, как по суше, перевешиваться с борта к воде — лодка даже не шевелилась. Полутораметровая волна после прохода волжских судов едва приподнимала ее и тут же плавно опускала на место. Шесть человек могли бы свободно разместиться в ней и улечься спокойно спать — никакое волнение на воде Катюше не было страшно.

Пока Федор Александрович оснащал свои донки собственноручно отлитыми свинцовыми грушками-грузилами граммов по 100—120 каждая, я успел сделать первый заброс. Поклевка последовала через две-три минуты и я вытащил полукилограммового подлещика.

— Ага, начало есть! — отметил Федор Александрович.

Сам он не торопился расставлять свои снасти. Улыбка блуждала на его губах и широко открытыми глазами с какой-то детской непосредственностью он вглядывался в даль, едва позолотевшую на востоке, в темную зубчатую полоску ельника на взгорье, становившуюся тем чернее, чем больше светлело небо, в неподвижно застывшую гладь водоема, такую прозрачную и чистую здесь на глубине. Было тихо. Над водой клубился туман, то обнажая, то пряча от нас группу островов и одинокий полузатопленный куст ивняка.

— Вы видите этот куст? А знаете, что это такое? Это птичья гостиница.

Да, да! Что вы улыбаетесь? До того, как трясогузки после прилета разбились на пары, он был местом их ночлега. Когда ночью на лодке вы проезжали поблизости от него—целый оркестр серебряных бубенчиков среди ночной тишины взлетал над вашей головой... Потрясающе!..

А тот островок, видите? Это — пляж. Как чей? Норки. Каждое солнечное утро одна норка приплывает сюда и вылезает на камни погреться на солнце. Никогда не видели? Удивительно! И того, что в камышах протасовского залива у самого торфяника живут две пары норок, не знаете? Постойте, постойте... вы же говорили, что живете здесь уже несколько лет?..

Звякнул колокольчик. Второй подлещик запрыгал на дне лодки.

— Федор Александрович, ставьте донки! Берет-то как...
— Это только разведчики, отозвался он, с явным сожалением отрываясь от картины занимающегося утра. Я вам, голубчик, такого сейчас вытащу, что вы ахнете.

Он закрутил над головой поводком с грузилом и в тот же момент на берегу раздалось фырканье легковой машины. Федор Александрович насторожился и машинально разжал пальцы. Свинцовая грушка описала в воздухе широкую дугу и, увлекая за собой лесу, а затем и удилище, где-то далеко позади нас на мели ударила по воде с таким плеском, что все ерши должны были там неминуемо всплыть брюхом кверху.

— Донка, донка! Что же вы...
— Тише... оборвал он меня. Наплевать на донку! Вы слышите? Это, наверное, опять они...
— Кто — они?
— Молчите....

Было уже совсем светло, но туман все еще скрывал от нас противоположный берег. Человеческих голосов мы не слыхали, но через несколько минут раздался легкий плеск весел по воде и две байдарки проскользнули между островами в сторону залива на нашей стороне.

— Сматывайте донки,— распорядился Федор Александрович.
— Но зачем?
— Как, зачем? Это браконьеры! Второй раз на этом месте их встречаю... Невод — в ячею мизинцу не пролезть, представляете? Всю молодь выцеживают... Поднимайте якоря!

Наскоро смотав снасти, я попытался поднять груз в одиночку, но это оказалось невозможным. Старый коленчатый вал и металлическая рама от какой-то машины, разысканные Федором Александровичем в куче железного лома за колхозной кузницей, честно служили свою службу, удерживая Катюшу на любом течении. Но вот поднять их со дна... Уцепившись вдвоем за пеньковый шнур, мы кое-как вытащили коленчатый вал. Но рама никак не хотела поддаваться — она лежала на дне плашмя, и ее успело засосать илом.

— Вот что: идите на корму и раскачивайте лодку,— командовал Федор Александрович,— я тут сам...

Он стал на носовую часть, ухватился за шнур обеими руками и что есть силы рванул его кверху. Шнур лопнул, и мой знакомый, потеряв равновесие, нырнул в воду. Глубина здесь была порядочная. Я бросился к носу лодки, но Федор Александрович вынырнул, как мячик, прежде чем я успел протянуть ему руку.

— Упустить такой чудесный якорь! Это же несчастье... Ну, что вы смотрите? Гребите!

Я обойдусь без вашей помощи... Гребите же! — ворчал он, действительно легко переваливаясь в лодку через низкий борт. Легко сказать — гребите. Я налег на весла изо всех сил. Весь мокрый, даже не вылив воду из резиновых сапог, Федор Александрович взялся за другую пару весел, и Катюша начала свои десять метров в час. Мы увидели приезжих вдалеке от нас у входа в залив.

Трое из них на двух байдарках сбрасывали сети, стремясь перегородить весь плес, двое других шли в камышах, держа конец веревки. Катюша неожиданно стала на мелководье, зарывшись носом в ил. Чертыхнувшись, Федор Александрович спрыгнул в воду и, разбрызгивая грязь и с трудом выдергивая ноги из топкого придонного ила, побежал к заливу. Его заметили.
Глядите, опять этот тип! — крикнул человек с байдарки.

— Его уже кто-то выкупал,— ответил с берега другой.
— Иди-иди сюда, мы тебе добавим... Он закончил фразу нецензурной бранью.

Двое против пятерых? Но размышлять было некогда, столкновение казалось неизбежным и, оставив лодку на мели, я спрыгнул в воду, спеша на помощь товарищу. Однако все решилось неожиданно.

— Драться с вами я не собираюсь, но если вы сейчас же не уберетесь отсюда — баритон Федора Александровича визгливо сорвался на высокой ноте — я вызову охрану с заградворот, а прежде — проколю все шины на вашей машине!
— Попробуй только!
— А это вы сейчас увидите...

Федор Александрович побежал назад навстречу мне. Вдвоем мы с трудом раскачали лодку и, стащив ее с мели, взялись за весла.

— Вы это серьезно... насчет прокола?
— Тесс... это — маневр. На худой конец — запишем номер машины.

Мы гребли к противоположному берегу. Но Катюша не прошла и четверти пути, когда наш маневр подействовал. Видимо, противники поверили в то, что угроза может быть приведена в действие. А свет для них не сошелся клином на одном нашем заливе. Обе байдарки по кратчайшей линии пересекли водоем за островами. Раньше чем мы достигли его середины, вся компания уселась в машину, привязав свое имущество к решетке на верху кузова. Преодолев береговой подъем, машина через минуту уже выбиралась на шоссе.

Смотреть на Федора Александровича было и страшно и смешно: грязный и мокрый с головы до ног, в одном сапоге (второй он потерял, когда бежал по топкому мелководью) с посиневшим от холодного купанья лицом, он сиял от радости так, что мог соперничать с солнцем, давно уже поднявшимся над каналом.

— Ай да мы! Ай да рыбачки! Целую банду с канала вытурили! Гуляй, рыбка, без опаски — пока я жив, этим негодяям я покоя не дам! Жаль, номерок машины не удалось записать — я бы дознался, кто эти субчики...
На розыски потерянного сапога и заброшенной на мель донки, на чистку и сушку намокшей одежды ушли последние утренние часы. Солнце пекло во всю свою летнюю силу, когда мы возвращались домой.

— Испортил я вам рыбалку... Вы на меня не в обиде? Не жалеете, что связались со мной? Я понимаю, два подлещика — это не ловля....

Я не жалел.

ЧудакКогда внук Лимона, одиннадцатилетний Санька, принес первого серебряного карпа, пойманного им в другом заливе в западной части водоема, все местные любители бросились туда. Но их ждало разочарование. Ни на одной известной яме, ни в одном омуточке у рыболовов не было поклевки. В часы прилива воды с водохранилища карп брал только под сваями моста, там, где в узкий залив за военным дачным поселком вливался лесной закоря-женный ручей. Но мост накрепко оседлала компания военных.

Каждую утреннюю и вечернюю зорю с двух сторон деревянного настила они спускали в воду в два, единственные, чистые от коряг, окошка почти пятиметровые «пауки» — подъемники и, посмеиваясь над доночниками и поплавочниками, набивали ведерки свежей рыбой. Никакие переговоры с ними не привели ни к чему. Никакие доводы и даже угрозы на них не действовали.

В эти дни Федора Александровича не было видно ни в деревне, ни на водоеме. О том, где он пропадает с утра до вечера, не могла ничего рассказать даже его жена. Только один человек — перевозчик Анатолий — знал все. Как всегда.

— Этот ваш чудак третий день из ног глухоту выбивает. Настырный! Политотдел этих военных разыскал — а что толку?

Объяснили ему: товарищи заслуженные, уважаемые... Отдыхать они имеют право или нет? Всей рыбы им не выловить, ну и пусть забавляются. Участковый наш его тоже направил: ты, говорит, газеты читаешь? Что сейчас во главе угла? Борьба с самогоном.

А ты мне — рыба! Рыба подождет. Спекуляции тут нет — для себя люди ловят... Сунулся он к нашей водной охране. Чудак!.. Только ей и заботы, что браконьеров ловить. Да и когда ей этим заниматься-то? Вчера с мухарем, третевось с мухарем....
Дня два спустя после этого разговора Федор Александрович неожиданно сам зашел ко мне.

— Театром интересуетесь? Приглашаю на премьеру. Если не поленитесь, пройдемте завтра к заливу. Только встать надо затемно, часика эдак в два. Спектаклик должен быть занятным. Один уговор — никому ни звука.

В три часа утра мы сидели в густом кустарнике на склоне лесного холма. Мост и дорога к нему были видны отсюда, как на ладони. Плотная стена леса закрывала от нас зарю, но просыпающиеся птицы рассказывали о ней на своем языке. Вот на самую вершину мохнатой ели, склонившейся над еще черным плесом залива, вспорхнул дрозд и свистнул такой дудкой, что соловей, до той поры щелкавший в малиннике у самой воды, поперхнулся и замолчал. Дрозд свистнул еще раз, словно пробуя голос, а потом начал выделывать такие коленца, что ночной певец больше уже и не заявлял о своем присутствии, видимо, поняв, что время его выступления кончилось.

Заверещали синицы. Сначала робко, потом все бойчее и увереннее начал свои трели зяблик, усевшись на березе — как раз за нашей спиной. С каждой минутой к общему хору прибавлялись все новые, вначале полусонные и невнятные, но постепенно все более крепнущие голоса. И, наконец, праздничная увертюра наступающего дня, так знакомая каждому, кому только приходилось встречать утро в лесу, зазвучала во всей своей полноте.

Под мостом звонко плеснула рыба. Где-то дальше таким же плеском ей ответила другая.

Федор Александрович тронул меня за рукав.

— Вы заметьте, ни одна пичуга не промолчит...

Рыба — и та по-своему встречает эту красоту,— он указал вдаль, где залив, смыкаясь с широким простором водохранилища, начал розоветь.— И удивительно, что есть еще такие равнодушные люди, которым все это не только не дорого, а...

Приближающиеся голоса помешали ему продолжить речь. На дороге показалась группа людей с длинными шестами и свертками сетей на плечах. Они остановились на мосту и начали разбирать свои снасти.

— Ну, занавес поднимается,— прошептал Федор Александрович.— Действие первое...

Макальщики, как в насмешку называют у нас рыболовов с подъемниками, опустили свои снасти в воду, положив шесты поперек мостовых перил, и закурили. Они не спешили поднимать их вновь, и я все еще не понимал, почему так нервничал мой знакомый. Он непрерывно ерзал на месте, а глаза и все лицо его были так напряжены, словно он гипнотизировал рыболовов, стремясь заставить их скорее вытаскивать свои «пауки». Но вот, наконец, один из них взялся за веревку и потянул ее. Она не поддавалась. Рыболов потянул сильнее.

— Внимание,— толкнул меня в бок Федор Александрович,— действие второе...

Вся группа перешла на одну сторону моста и, облокотившись на перила, заглянула вниз. Еще мгновение — и посыпалась громкая, невеселая ругань. Сетка громадного паука была изорвана и висела клочьями. Рыболовы втащили снасть наверх и, видимо, ничего не могли понять. Федор Александрович ликовал, но, боясь выдать наше присутствие, выражал свою радость только веселыми ужимками и гримасами, то и дело дергая меня за руку и указывая вниз на мост. Когда такая же история повторилась с другим пауком, поднятым с противоположной стороны моста, режиссер этого спектакля уже давился от хохота и пополз в кустарники на вершину холма, подальше от происшествия, чтобы там отсмеяться вволю.

Но любители легкой добычи были обозлены не на шутку и, по-видимому, решили выяснить причину своей неудачи. Один из них разделся и, спустившись с кручи, полез в воду. Он долго бродил под мостом, шарил по дну руками, потом позвал на помощь своих друзей. Уже втроем рыболовы пытались что-то вытащить из воды, но вскоре, отплевываясь и ругаясь, вылезли обратно на берег. Через несколько минут вся компания, забрав свои порванные снасти, ушла по дороге к поселку. Федор Александрович вернулся ко мне.

— Что вы там натворили?

Он весело подмигнул мне.

— Ночь мучений, не считая расходов...

Сухостой здесь на бугре грозой повалило, помните? Ну, сторговал у лесника четыре еловых орясины, отпилил с его помощью середки посучковатее да поершистей —и в ручей! Всю ночь их проволокой увязывал между собой, да еще к сваям и к камням-грузилам подвязал... Верите: от ледяной воды до сих пор ноги гудят! Ну, хоть не зря...

— Могут вытащить...
— Ни за что! Разве трактором только... Запутал я их на совесть.

Проволока с карандаш толщиной — ее не порежешь. А распутывать — на это им всего лета не хватит. Да эти макальщики сюда больше и не сунутся. Зато удочкой лови — не хочу!

Федор Александрович ошибся. Макальщики появлялись на мосту еще несколько раз, но результаты у них были те же: порванные сети и ни одной рыбы. Их попытки расчистить старые окошки на дне не привели ни к чему. А наши поплавочники за лето поймали там не одного карпа.

Правда, порою у них путались и рвались лески, но рыболовы относили это за счет резвости и хитрости килограммовых экземпляров толстобокого «метиса» (гибрид серебряного карася и карпа). О проделке Федора Александровича не узнал никто. Только к зиме, когда была наполовину спущена вода в водохранилище, кто-то уничтожил часть подводных заграждений, выбирая топляк на дрова.

Мы возвращались домой кружным лесным путем по узкой тропе вдоль залива, проложенной рыболовами. Федор Александрович вернулся к старой теме разговора.

— Люблю людей! Вы же знаете: на рыбалку и то почти никогда в одиночку не езжу.

ЧудакА вот одну категорию не выношу — равнодушных. Поверьте, не так вреден хищник, как наше равнодушие к его существованию. Ну, посудите сами: что тут было делать? (И он повторил мне все, что я уже слышал о его мытарствах от Анатолия). Я понимаю: это не метод... Может, это даже смешно. Но я не нашел другого средства, а помочь — никто не хочет. У всех — отговорки. Что? Частный случай? Вот я вам сейчас покажу такое, что вам станет тошно и стыдно за человека. И знаете, кто в этом виноват? Мы. Мы — все! Вот смотрите...

Прибрежная тропа из орешника вывела нас к воде. На берегу были многочисленные следы костров, валялись пустые консервные банки, бутылки, клочья бумаги. Чем ближе мы подходили к водохранилищу, тем больше был захламлен берег. Кучи мусора виднелись и тут и там. Красивейший лесной уголок стараниями туристских групп и других воскресных его посетителей был превращен в грязную свалку. Но этого мало.

Лес был весь изранен, повсюду торчали свежие пеньки молодых деревьев, многие из которых валялись тут же, срубленные и брошенные без пользы. На старых деревьях были следы топора, вырублены куски древесины, видимо, так, от нечего делать, кем-то из «отдыхавших» здесь людей. Чудесные рыболовные места, удобные подходы к окуневым и лещевым затонам, заливчикам, береговые «сижи», были замусорены и загажены так, что хотелось скорее миновать их, уйти подальше.

— Вы знаете Херлуфа Бидструпа? Ну, этого знаменитого датского художника?

Карикатурист, я вам скажу, отменный! Есть у него серия рисунков под названием «Лесные свиньи». Представьте себе такое дело: семья отправляется на пикник и бродит по лесу в поисках подходящего места. Ну, возмущается, конечно, что всюду вот такие же кучи мусора валяются, оставленные другими людьми.

Наконец, найдя чистенькое местечко, семейка эта располагается на отдых, а затем, уходя, оставляет после себя такую же грязь. Зло, а верно! Ну, скажите: неужели так трудно сжечь ненужную бумагу, зарыть эти банки и бутылки, уничтожить все следы своего пребывания с тем, чтобы новым посетителям этих чудесных мест не испытывать чувств гадливости и отвращения? Нет! После нас хоть потоп... Свинство!

Федор Александрович остановился, словно что-то вспомнив.

— Погодите-ка... Вы «Огонек» не получаете? Ну, придем домой, я вам покажу августовский номер.

Две страницы фотографий — да каких! Сняты, понимаете, красивейшие лесные уголки, а под ними заголовок «Вход всем свободен». Это же надо придумать: «всем»! Да, что вы, я не против туризма — наоборот! Туризм надо всячески пропагандировать. Только этого, голубчик, мало. Надо еще учить — особенно молодежь! — любви к природе, бережному отношению к ней. А вредителям ее — «вход» должен быть закрыт! Раз и навсегда! Это, знаете, проще всего отчитаться, сколько там за лето проведено лагерных сборов да освоено туристских маршрутов, сколько сделано коллективных выездов на рыбалку или охоту...

А вот сколько мы с вами воспитали людей, бережливых к богатствам и красоте природы своего родного края? Что вы на меня так смотрите? Именно — мы, каждый из нас! Привыкли все валить на комсомольские организации да на кружки любителей природы! А сами что?! Наша хата с краю?.. Нет, как хотите, я не могу говорить об этом спокойно! И когда я встречаю человека, который на все это машет рукой или бубнит: «на наш век хватит, всего не испортишь» — я готов вцепиться в него, как... ну, вы меня понимаете!

Федор Александрович вытер вспотевший лоб. Мы двинулись дальше. Лес кончился. Тропа выбежала на проселочную дорогу среди колхозных полей. Вдали показались крыши нашей деревни. Зеркало водохранилища осталось вправо от нас, скрытое искусственными береговыми насаждениями, так называемыми посадками. Где-то в середине линии посадок вился густыми клубами дым, смолистый аромат его утренним ветерком доносило к нам. Федор Александрович забеспокоился.

— Вот, пожалуйста! Нашли место, а?
— Да, это, верно, пастухи на берегу...
— Не скажите! Прошлый раз вот так же в посадках у Ивановского залива —помните, где вы окуней ловили,— причалила шлюпка.

Молодые туристы, видите ли, члены спортивного общества «Крылья Советов»... А костер развели в корнях елки! Заметил я их поздно, подошел, когда уже половина дерева сгорела. Старший у них был, инструктор какой-то. Что ж, говорит, нельзя уж на вашем берегу и каши сварить? Подумаешь, одно дерево — оно костер от ветра защищает.... Я им — нотацию. Все эти посадки кто-то ведь нарочно создавал!

И с умом люди сажали: ближе к воде — елки, за ними — дубки или березняк, чтобы опадающая листва не засоряла водоема. Как этого не понять? А они — давай смеяться, тоже, мол, защитник нашелся. Да еще один из них этакое непечатное словечко ввернул. Ну, знаете, не стерпел — перевернул их ведро с кашей прямо в костер...

— Да, не может быть!
— Честное слово. Только после этого и убрались... Знаете что: вы идите. Встретите жену, скажите — пусть там завтракают без меня. Я все-таки дойду, узнаю, кто там орудует...

Он свернул обратно к водохранилищу и почти побежал в сторону развеваемого ветром дыма.

У самой деревни мне встретился знакомый лесной объездчик.

— Послушайте, что это за чудак тут у вас завелся?
— О ком это вы?
— Да, говорят, дачник ваш... Недели две назад заявился к нам в лесничество, натарахтел, что у нас под носом лес портят, а мы, дескать, глазами хлопаем.

Теперь по воскресеньям старшой нас в порядке очередности на береговую зону гоняет. Ну, оштрафовали двоих безобразников, так ведь за всеми все равно не уследишь. А, что портят — м ы и без него знали. Кричит, паникует... Чудак какой-то!

Я невольно обернулся и посмотрел в сторону водохранилища. Дыма в посадках уже не было. На выходе из посадок по дороге, ведущей от дамбы канала к деревне, широко размахивая руками, шел кругленький среднего роста человек в смешной старой шляпе, смятой на подобие блина.

Раздел: Почитать рыбаку 20-03-2013, 22:55

Рекомендуем посмотреть:

  • Сазаны
    Нас было три товарища: Коля, Саня и я. Мы жили в одном дворе и очень гордились, что всем троим нам было тридцать лет. Саня любил подраться, но мы вдвоем с Колей были сильнее его, поэтому он нас не трогал. Ему дали прозвище «Санька Широкий нос». Он ...

  • Ловля сазана на пышки
    Когда я с приятелем Сергеем Егоровичем вошел в домик рыболова-спортсмена, за столом уже сидели трое. Один, видать— бывалый, то широкими жестами показывал размеры только что пойманных сазанов, то потряхивал мешочком со жмыховыми пышками и вовсю ...

  • Ловля на берегу Подыванского озера
    Был май. Вдвоем с Андреем Ильичом мы сидели на берегу Подыванского озера, расположив четыре удочки в небольшом заливчике. Сидели вот уже часа два, а поклевки не видели. Солнце клонилось к закату. Ветер стих. В воде как в зеркале отражались медленно ...

  • Союзники
    Больно сладко спали, жаль было тревожить,— улыбаясь говорила хозяйка, ставя на стол самовар. Наскоро собравшись, мы пошли к реке. Куда ни глянь,— по обоим берегам, густо, чуть не плечо к ллечу, стояли удильщики. Пришлось отправляться на дальний ...

  • Секреты местных рыболовов
    Мы с приятелем, Федором Семеновичем Карасевым, сидели на берегу маленького залива Истринского водохранилища. Августовское солнце поднялось уже высоко, клев давно кончился, и мы, лениво поглядывая на замершие поплавки, размышляли, не пора ли нам ...

  • Рыбалка на озере Имандра
    Не знаю, какой романтик дал такое необычное название крошечному разъезду на берегу огромного озера Имандра, но согласитесь, что оно звучит красиво. Так и представляешь себе неохватные пространства хрустящих кудрей белого мха ягеля и несметные стада ...
Комментарии:
Оставить комментарий
логин: пароль: